Воробьев Николай Егорович

Удивительно, как порой судьба плетёт кружева в биографии человека, создавая истории с самым захватывающим сюжетом. Таким, например, как жизнь и судьба профессора Волгоградского социально-педагогического университета Николая Воробьёва. Учёба в ремесленном училище и блокада Ленинграда, работа на вредном производстве и на лесоповале, учёба в военном училище и разминирование мин в Севастополе, преподавание немецкого языка в музыкальной школе и защита диссертации в Германии – всё это страницы его романа. Романа, который он продолжает писать в свои 92 года.

Блокада

Николай Воробьёв родился в деревне недалеко от Ленинграда. Семья жила бедно, но счастливо, как и полагалось в те годы всем советским людям. В 1940 году Коля поступил в ремесленное училище. Ему было 14 лет, и он впервые приехал в большой город Ленинград.

 – В 40-м году вышло постановление о трудовых резервах. Открыли эти ремесленные училища. Туда было много желающих в то время, в отличие от поздних времен. Во-первых, из деревни все хотели поехать. Тем более в Ленинград. Желающих было много, но попали далеко не все. Я не знаю почему, но меня взяли. Хотя я учился в шестом классе, только первая четверть, в ноябре месяце. В общежитии было 600 человек нас, даже чуть больше. Огромные комнаты были. В комнате по 100 человек общежития были. Самые маленькие – по 30.

 – Все ребята хотели учиться?

 – Да, желание было большое. Экскурсию сделали по заводу. Показали нам. Становилось страшно: неужели этим всем можно овладеть? Я выбрал профессию слесаря-инструментальщика. А через год началась война и потом блокада Ленинграда.

 – Вы были как раз в училище.

 – Вышло постановление всех ремесленников перевести в рабочую категорию. То есть непосредственно уже учиться некогда, уже надо выполнять задания. А заданий было много. Выполняли военные заказы самые разнообразные, вплоть до изготовления мин и снарядов. Обработка такая грубая была.

 – А что самое тяжелое было?

 – Самое тяжёлое – это было выстаивать за станком или за верстаком на протяжении 8, 10, даже 12 часов. Это трудно было, очень трудно было.

 – Белого хлеба уже никто не давал.

 – Что там. 8 сентября на станции Мга замкнули кольцо, так всё. Мы оказались в блокаде. Вот тут начались тяжёлые дни. Наше училище, это оборудование перевели на завод «Светлана». Побыли мы там месяца два, но кончилась электроэнергия. Нечего было там делать. Поэтому вернули нашу группу. Нашу группу, двадцать вторая группа, как сейчас помню. 25 человек для охраны нашего училища и рядом с соседним из цехов. Так. И в этой группе я вот, фактически, и всю блокаду и прожил.

У каждого был освоен пост. У меня был наверху – крыша, в будке стеклянной, должен вести наблюдение. Вот, если где начинает появляться в небе ракета, я должен служащему доложить, в таком-то месте ракета. Потому что много наводили самолеты с помощью этих ракет. Самое трудное было это подняться наверх в стужу, мороз. Обувка тогда была не очень тёплая.

И что уже интересно, что фронт уже рядом, передняя передовая линия находилась в Средней Рогатке. Это примерно 3,5 километра. И всё слышно было.

 – Вы ни разу не сказали слово «голод».

 – Голод начался фактически в конце октября, когда стали убавлять хлебные карточки. Сначала было нормально – 600 грамм, потом 400, потом 250. Нам 250 положено, как рабочим. Это детям и служащим – 150 грамм. Причём хлеб-то не то, что мы сейчас кушаем, а наполовину всяких примесей, опилок и всё было такое. Кормили нас там в столовой. Это такая была баланда там. Счастье было, когда убьют на передней линии лошадь, привезут копыток, нам отдадут, студень сварят. Вот этот студень поешь.

Когда началась война приходилось трижды ехать на оборонные работы. Наша задача заключалась в чём? Там же, если представляете себе, там копают противотанковый ров. Там тысячи женщин. При нас были напильники и пойти надо точить лопаты, тупятся лопаты. И вот подходит женщина: «Поточи, сынок. Поточи, сынок лопату». Поточишь – она отдохнёт. Тяжело было, ребята.

От холода, голода и бомбёжек из 600 воспитанников училища выжила только половина. Сначала замерзшие трупы истаскивали в бомбоубежище, а потом их сжигали в печи кирпичного завода. Это было зрелище не для мальчишек. Мертвые тела, скелеты, обтянутые кожей, бросали в топку, как поленья.

Эвакуация и первый урок немецкого

 – Эвакуировали нас в августе месяце в город Горький. Я работал на заводе в инструментальном цехе, в котором готовили 76-миллиметровые пушки, ЗИС-3, знаменитые пушки, противотанковые. Тяжело. Мне 16 лет было, и мне всё равно приходилось уже 12 часов стоять за верстаком. Трудная работа была.

Но что интересно, потом что-то я провинился, не помню, меня перевели в другой цех, в меднолитейный, на машину жидкого литья под давлением. Никакой техники безопасности не было. Медь плавили, она такая очень вредная, ядовитая и прочее. Чтобы спастись от этого гари, от этой ужасной атмосферы, я попросил самовольно на лесоразработки, которые были в районе этого завода. Были свои лесоразработки, и туда посылали в основном за провинность. Никто не хотел с ними там возиться.

 – А Вы попросились?

 – Да. И вот там меня поставили работать на пилораме. Знаете, что такое пилорама? Брёвна пилят на доски. А подручные у меня были немцы. Лагерь военнопленных стоял недалеко. И вот у меня три подручных было, подкатывают брёвна. Я включаю эту пилораму, заправляю эти брёвна и всё. И вот когда бывает, какой-то перерыв. Ну, две минуты идёт бревно, за две минуты. Деревянное здание, так, теплушка такая была, где печка топилась. Заскочишь в эту теплушку, и немцы сидят, вот они поют песни. «Wolga, Wolga, Mutter Wolga», и начинают меня учить немецкому языку. Значит, говорят мне по-немецки, я слова не понимаю, но повторяю как обезьяна. Ну такая похабщина солдатская. Они: «Га-га-га» – вместе смеются. Я же до сих пор все эти песенки, всю эту похабщину помню до сих пор. Вот так я начал изучать немецкий язык.

Путь в науку

Работая и на заводе, и на лесоразработках, Николай Воробьёв занимался в вечерней школе. 9-й и 10-й класс он оканчивал параллельно с военным училищем в Шуе. Аттестат зрелости получил практически одновременно со званием лейтенанта пехотного училища, а затем была служба в Севастополе, где взвод сапёров под руководством Воробьева разминировал город, и учеба в Московском педагогическом институте, куда Воробьев поступил после очередного сокращения рядов вооружённых сил.

 – Когда у вас появилась вообще сфера образования?

 – Ещё рано, ещё. Закончил я вуз в 61-м году, факультет иностранных языков. И поступил в аспирантуру в Москве. Московский областной педагогический институт. МОПИ так назывался, как говорили: «Поступил в МОПИ, так не в вопи». Два года проучился. Надо выбирать тему. Какую тему? Они говорят, так, одна тема. «Вы имеете профессиональную подготовку слесаря?» Я говорю: «Да. И токаря и фрезеровщика имею». «А ещё что?» «И знаете немецкий язык?» «Хорошо знаю». «Ну, будешь тогда писать тему по профессиональному образованию, начальному профессиональному образованию в ГДР». Я говорю: «С удовольствием».

Вот, проучился, год в аспирантуре сдал кандидатские экзамены. Я был, действительно, первый аспирант по педагогике, который выехал за рубеж в то время.

 – Это какой год был?

 – Это был точно 62-63 год.

Приехал я в университет Гумбольдта, я удостоверение покажу. В университете Гумбольдта, при нём был институт Berufsausbildung, институт профессионального образования. В этом институте я писал диссертацию, написал диссертацию 400 страниц. Сейчас вот 150 у меня аспиранты пишут, а тогда 400 страниц было так. Вот. И предложили мне защищаться в университете Гумбольдта. Это было так… Я владел языком прилично, поэтому прошла защита.

Жизнь в Германии и неожиданные встречи

Во время учёбы в Германии Николай Воробьёв снимал комнату у фрау Данкен, в жизни которой тоже переплелось немало сложных поворотов, как и у всех жителей послевоенной Германии.

 – Хорошая была женщина. Было у неё два сына, которые учились у нас в России. Один стал даже кандидатом наук.

 – У неё муж погиб во время войны?

 – Нет, у неё муж не погиб. Он был эсэсовец, бургомистром на территории Польши, Силезии. Его сразу арестовали, в тюрьму посадили, и он в тюрьме умер. А сыновья остались, учились в Советском Союзе. Один Газ, другой Карл. Очень хорошие ребята. Один стал переводчиком, другой стал кандидатом наук, в министерстве работал. Я был несколько лет тому назад, я встречался с ним. Постарел, конечно.

Стержень жизни – в работе

У профессора Николая Воробьева следует учиться позитивному взгляду на жизнь. Его любят студенты и уважают коллеги. Он печёт пироги и много путешествует по миру. Он с удовольствием каждый день идет на работу, будучи уверенным в завтрашнем дне, который обязательно наступит.

 – Я считаю, что учиться надо всю жизнь, иначе отстанешь и работать уже не сможешь. И поэтому приходится мне очень много читать различную самую литературу по зарубежной педагогике, потому что приходится. Так быстро, информации столько много передаётся, что приходится всё время обновлять знания, которые были получены раньше. Студенты настолько информированы сейчас, что им просто лапшу на уши не повесишь.

 – А как вы находите общий язык со студентами?

 – У меня хорошо получается.

 – Разница в возрасте всё-таки большая.

 – Нет, я, например, быстро нахожу с ними язык. Контакт у меня с аудиторией есть. Все знают, что на моих лекциях не спят.

Посмотрю, когда на моих сверстников, которых уже не осталось почти, еще молодые пенсионеры, 70 лет, они, как говорится, от безделья, мне кажется, им плохо. Я, например, с удовольствием до сих пор каждый день выхожу на работу, и мне это доставляет большое удовольствие, потому что я чувствую, что я ещё востребован.

[Рассказывает о продлении контракта]: Лет я проработал, там каждые пять лет. Я подал заявление на контракт. Собралась комиссия. Все говорят: «Воробьев научные пишет хорошо, востребован. Студенты уважают, преподаватели тоже. Какое есть решение? На три года». Я говорю: «Что на три года? Проведите на восемь лет до столетия». «Нет, по уставу не положено». Так, на три года мне отдали удостоверение. Профессор снова до 2021 года.

 – В чём заключается Ваш стержень жизни?

 – В работе. Я только в работе. Я считаю, что я всю жизнь, начиная, как говорится, с десяти лет всю жизнь трудился. И я поэтому не могу представить себе другого, чтобы быть без работы. Я не могу себе даже представить этого.